Система ценностей и жизненных смыслов, которая характерна для техногенного развития, включала особые понимания человека и его места в мире.
Это прежде всего представление о человеке как деятельностном существе, которое противостоит природе и предназначение которого состоит в преобразовании природы и подчинении ее своей власти. С этим было органично связано понимание деятельности как процесса, направленного на преобразование объектов и их подчинение человеку. Но такого понимания не было в традиционных культурах. Здесь идеал деятельности наиболее ярко был выражен в знаменитом принципе древнекитайской культуры "у-вэй", принципе минимального действия, основанного на чувстве резонанса ритмов мира.
Затем при характеристике базисных ценностей техногенных культур следует выделить понимание природы как неорганического мира, который представляет особое закономерно упорядоченное поле объектов, выступающих материалами и ресурсами для человеческой деятельности. Полагалось, что эти ресурсы безграничны и человек имеет возможности черпать их из природы в расширяющихся масштабах. Противоположностью этим установкам было традиционалистское понимание природы как живого организма, малой частичкой которого является человек.
Система ценностей и жизненных смыслов, которая характерна для техногенного развития, включала особые понимания человека и его места в мире.
Это прежде всего представление о человеке как деятельностном существе, которое противостоит природе и предназначение которого состоит в преобразовании природы и подчинении ее своей власти. С этим было органично связано понимание деятельности как процесса, направленного на преобразование объектов и их подчинение человеку. Но такого понимания не было в традиционных культурах. Здесь идеал деятельности наиболее ярко был выражен в знаменитом принципе древнекитайской культуры "у-вэй", принципе минимального действия, основанного на чувстве резонанса ритмов мира.
Затем при характеристике базисных ценностей техногенных культур следует выделить понимание природы как неорганического мира, который представляет особое закономерно упорядоченное поле объектов, выступающих материалами и ресурсами для человеческой деятельности. Полагалось, что эти ресурсы безграничны и человек имеет возможности черпать их из природы в расширяющихся масштабах. Противоположностью этим установкам было традиционалистское понимание природы как живого организма, малой частичкой которого является человек.
Затем ценность активной, суверенной личности. Если в традиционных культурах личность определена прежде всего через ее включенность в строго определенные (и часто от рождения заданные) семейно-клановые, кастовые и сословные отношения, то в техногенной цивилизации утверждается в качестве ценностного приоритета идеал свободной индивидуальности, автономной личности, которая может включаться в различные социальные общности, обладая равными правами с другими.
В системе доминирующих жизненных смыслов техногенной цивилизации особое место занимает ценность инноваций и прогресса, чего тоже нет в традиционных обществах.
С этим связаны новые смыслы категорий развития и времени как фундаментальных универсалий культуры. В традиционных культурах доминантной ценностью было представление о циклическом развитии и о циклическом времени, где прошлое имеет приоритет перед будущим. В культуре же техногенных обществ время понимается как направленное от прошлого к будущему, развитие ассоциируется с прогрессом, и ценность прошлого уступает место ценности будущего ("золотой век" не в прошлом, он в будущем).
Успех преобразующей деятельности, приводящей к позитивным для человека результатам и социальному прогрессу, рассматривается в техногенной культуре как обусловленный знанием законов изменения объектов. Такое понимание органично увязывается с приоритетной ценностью науки, которая дает знание об этих законах. Научная рациональность в этом типе культуры выступает доминантой в системе человеческого знания, оказывает активное воздействие на все другие его формы.
Техногенная цивилизация дала много всевозможных благ. Она улучшила качество жизни, обеспечила охрану здоровья, увеличила среднюю продолжительность жизни человека, дала ему массу новых систем развлечений. Но она же и подвела человечество к порогу самоуничтожения: экологический кризис, антропологический кризис, оружие массового уничтожения… В связи с этим возникает проблема поиска нового пути цивилизационного развития. И я считаю, что разговор о ценности научной рациональности, о ее статусе в культуре в широком контексте связан именно с этой проблематикой.
Чтобы решать эту проблему, нужно более или менее четко понимать, на что может претендовать наука и что она такое. Но здесь мы сталкиваемся с еще одной крайне сложной проблемой. Это проблема демаркации между наукой и вненаучными формами познания. Я рассматриваю научное познание как особый вид познавательной деятельности и человеческой активности, когда мир осваивается в форме объекта, предметности. К чему бы наука ни прикоснулась - все для нее объект, который живет по своим естественным законам. Там, где есть естественный ход процесса и есть естественные законы преобразования, там и есть поле для науки. Она вроде того царя Мидаса, который к чему ни прикоснется - все золото. К чему ни прикоснется наука - все для нее объект.
Существуют ли какие-то запретные области исследований для науки? Нет таких областей. Она может изучать любые объекты - природные, социальные, технические, состояние человеческого сознания, знаковые структуры, семиотику культуры, но как объекты, и там, где этой позиции нет, там и кончается наука. В этом ее достоинство, но в этом и ее ограниченность. Она не может собой заменить всех форм познания, всех областей культурного творчества. И посему, хотя научная рациональность играла важную, доминирующую роль в новоевропейской культуре, она никогда собой не заменяла всей культуры.
И вторая черта науки - очень важная! - наука не ограничивается только теми объектами, которые уже попали в поле массового практического освоения. Наука изучает предметный мир не только таким, каким он представлен в наличной практической деятельности людей. Ее объектами становятся и такие, которые могут быть освоены в будущей практике, той, которой еще нет, которая еще только может быть. А отсюда у нее возникает особая установка, презумпция, если угодно: наука не должна привязываться к утилитарным потребностям своего дня. Она открывает человечеству предметные миры возможного будущего освоения. И именно благодаря такой установке она открывает новое, вырабатывает знания, приводящие к революциям в технике и технологиях.
У авторов дискуссии в "Независимой газете" прослеживалась такая мысль: все беды от естествознания, поскольку оно объектно, предметно рассматривает мир. А вот гуманитарное знание - это другое дело, там есть человеческая размерность, и нужно гуманитарное знание поставить в центр, а естествознание оттеснить на периферию. По этому поводу я должен сказать следующее. Во-первых, я считаю, что оппозиция естественные науки - гуманитарное знание некорректна. Почему? Надо сопоставлять естественнонаучное знание, с одной стороны, и социально-гуманитарные науки - с другой. Но не сопоставлять естественные науки со знанием гуманитарным вообще, которое наряду с научным знанием включает и другие компоненты - биографии людей, эссеистику, публицистику, литературу, художественную критику, поэзию и т.п. Гуманитарные науки при всей их гуманитарности не перестают быть науками. Они изучают человека и человеческие состояния как объекты. И никуда вы от этого не денетесь.
Во-вторых, если речь идет о современном естествознании, то оно все чаще имеет дело с особыми объектами - сложными, саморазвивающимися системами. Стратегии исследования таких систем сближает естествознание и социально-гуманитарные науки. Знаменитое противопоставление Дильтеем наук о природе наукам о духе, справедливое по отношению к науке XIX в., сегодня утрачивает свои основания.
Наконец, в-третьих. Изменение типа научной рациональности, связанное с освоением новых типов системных объектов, не означает утраты научной точки зрения на поиск истины.
Если принять во внимание все эти тенденции, то можно с уверенностью предположить, что поиск новых ценностей и новых путей цивилизационного развития не отбросит научную рациональность на обочину культуры. Она сохранится как базисная ценность, как условие выживания человечества и благоприятных сценариев его будущего".
Елена Аркадьевна Мамчур - доктор философских наук, профессор, заведующая сектором философии естествознания Института философии РАН:
"Я хочу остановиться на одном вопросе, связанном с этой дискуссией. Вопрос о том, насколько верен тезис, что естествознание неразрывно связано с технократическим дискурсом, насколько верно то, что оно ориентировано на этот технократическим дискурс? Участники дискуссии, которая состоялась в "Независимой газете", уверены, что именно в этом лежит основная причина и основная беда и вина естествознания.
На мой взгляд, здесь не различается одна чрезвычайно важная вещь: естествознание - это фундаментальные исследования, фундаментальная, чистая наука. Но есть прикладная наука. Это два совершенно разных типа деятельности. Естествознание направлено на познание природы, такой, как она есть сама по себе независимо от того, загрязненная ли это природа; напичканная всякими "железками" или нет. И никакой другой цели естествознание не преследует.
Другое дело - прикладные исследования. Они направлены на то, чтобы изменить объекты.
В 1989 году у нас в Институте философии выступал американский исследователь Лейтон. Он рассказал о некоем проекте, в котором была поставлена задача посмотреть, каким образом оправданы затраты на фундаментальные исследования по разработке новейших вооружений. Работа длилась около восьми лет, в течение которых тринадцать групп ученых-инженеров проанализировали семьсот технологических инноваций в системе вооружений. Результаты исследования просто шокировали общественность. Оказалось, что 91% новаций имеют в качестве источника предшествующую технологию. И только 9% - достижения в сфере науки. Причем из этих девяти процентов только 0,3% можно охарактеризовать как имеющие источник в области чистых фундаментальных исследований.
Это говорит о том, что та модель, согласно которой техника, технологии выступают приложением науки, нуждается в корректировке".
Владислав Александрович Лекторский - член-корреспондент РАН, главный редактор журнала "Вопросы философии":
"Может я и не прав, но у меня, все-таки, создалось впечатление, что участники "круглого стола" в "НГ" склоняются к тому, что наука, в общем, плохая вещь, лучше бы без нее нам жить. Если бы не было науки, было бы легче. Все зло от науки. И даже высказывается мысль, что вот раньше мы занимались исследованиями, а сейчас пафос поиска истины иссяк и теперь будем заниматься выживанием.
Вот два момента, на которые я хотел бы обратить внимание. Первое - идея о многомире или о многих реальностях. Или, как кто-то выразился на "круглом столе" в "НГ", полимундия (этот термин был предложен участником "круглого стола", доктором философских наук Леонидом Иониным. - ред.). Классическая наука занимается одной реальностью, религия - другой, обыденное знание - это еще какая-то реальность… Их много, этих реальностей. Есть разные способы осмысления мира, в этом смысле мы живем в разных реальностях.
Но я не думаю, что реальностей бесконечно много. Иначе возникает вопрос, сформулированный еще Протагором: как кому кажется, так оно и есть. У каждого своя реальность. Любой бред можно выдавать за особую реальность: "Я живу в такой реальности". Но каждый не только живет в своей реальности, но и отрицает иные способы или критикует их, пытается их вытеснить, показать преимущества своей реальности.
И мы живем в таком мире, очень жестком, где идет борьба за то, какая реальность окажется более реальной в этом смысле. И мы от этого никуда не денемся. Сейчас существует огромная литература, согласно которой именно люди, приобщенные к современной научной технической цивилизации, то есть Запад, - вот они и выживут. Остальные будут танцевать, реинкарнациями заниматься…
Вторая, очень важная тема. Кто-то из участников "круглого стола" сказал, что наука не должна диктовать, о чем нам думать. Раньше наука была служанкой теологии, а теперь она должна стать служанкой, домработницей любого дискурса. Я понимаю этот пафос. Человек создал науку, он хозяин в доме. Но человек создал не только науку. Любые сферы деятельности, любые семантические связи, как выражается Вадим Розин, навязывают некоторый способ поведения".
Пиама Павловна Гайденко - доктор философских наук, профессор, Институт философии РАН:
"Я с большим интересом прочитала выступления участников "круглого стола" в "НГ". Это заседание поразило меня одним удивительным, на мой взгляд, обстоятельством (может быть, тут субъективное восприятие, тогда прошу меня простить). В начале, преобладала такая мысль: сейчас в нашей техногенной цивилизации не осталось ничего естественного, ничего непосредственного, как говорил когда-то Теодор Дорман - "в нашей жизни нет больше ничего непосредственного". Все превратилось в техноценозы, биоценозов больше нет. Все это говорилось, как мне показалось, с некоторой горечью.
Но вот, я дочитываю до конца обсуждение и обнаруживаю очень интересную мысль, которую, если не ошибаюсь, высказал Вадим Маркович Розин. Он пишет: "Главное, чтобы мы понимали, что никакой природы самой по себе вне нашей интеллектуальной и практической деятельности не существует". Главное, говорит выступающий, это поднять на должный уровень методологическую работу, а там уже добиться того, чтобы ведущую роль стали играть гуманитарные науки, и на место научной рациональности встала проектная рациональность. То есть это-то ведь и хорошо, и не нужно природы, потому что ее нет.
Научная рациональность возникла еще до новоевропейской науки, но утвердилась она полностью в новоевропейской науке, в новоевропейском естествознании, именно в экспериментально-математическом естествознании, в физике, механике. Утвердилась именно благодаря тому, что из природы, как это всем хорошо известно, - я говорю самую тривиальную вещь, - из природы была элиминирована так называемая целевая, или конечная, причина. Элиминировано понятие цели. Природе была предоставлена только одна возможность: действовать в рамках так называемых действующих причин (по Аристотелю). То есть причинно-следственных связей. Сначала причина, а потом следствие. Убирается связь, при которой сначала следствие, а потом причина. В этом суть телеологической связи.
И вот эта телеологическая связь лежала в основе натурфилософии, начиная от античности и кончая XVII веком. Без телеологической связи считалось немыслимым, невозможным постигнуть суть природных процессов.
С XVII-XVIII веков, научная рациональность начинает теснить, а потом и окончательно замещает философский разум как инструмент рассмотрения природы. Дело в том, что именно поэтому научная рациональность Нового времени не имеет дела, насколько я могу судить, с природой самой по себе. А где же начинается вот эта самая сакраментальная природа-сама-по-себе? Она все - только продукт нашей деятельности практической и умственной? Нет. Она начинается там, где в самой природе мы находим цели сами по себе, а таковые - все живые существа. Все живые существа есть существа, построенные по телеологическому принципу.
Нам сегодня нужно попытаться взглянуть на природу глазами философии, а именно философия имела дело всегда с целевыми причинами. И не только Аристотель говорил о том, что конечная причина является центральной причиной, а действующая - вторичной причиной. Кант, гораздо более близкий к нам и очень авторитетный для большинства естествоиспытателей философ, говорил, что разум надо отличать от рассудка.
Мы познаем природу с помощью категорий рассудка, с помощью причинно-следственных связей, с помощью принципа взаимодействия и так далее. А вот разум, с помощью которого мы познаем вещи сами по себе, разум, по Канту, есть способность целей. Это выражение Канта. Способность целей. Цель не входит в число категорий Канта, потому что он рассуждает как естествоиспытатель. Но цель есть то, что составляет центральную способность разума. И если мы не попытаемся вернуться к природе с помощью именно разума, а не научной рациональности, то так она, природа, у нас и исчезнет. И мы действительно потом должны будем сказать вместе с Вадимом Марковичем - "и нет никакой природы".
Конечно же, научная рациональность - это нечто такое, что по сравнению с разумом составляет некоторую, я решусь сказать, более низкую ступень. Но в то же время без научной рациональности рассматривать, что бы то ни было в качестве объекта, мы не можем. Поэтому научной рациональности есть свое место. И это место неоспоримое. Но в то же время без философии, которая есть наука разума, а не научной рациональности, наука, в основе которой лежит понятие цели, а тем самым и понятие блага, без философии, по-моему, сегодня наука снова обойтись не сможет.
И у меня есть такая, может быть, немножко рискованная идея. Мне кажется, наступило время восстановления роли и значений натурфилософии. Именно натурфилософии. Не философии культуры, не философии человека только, а натурфилософии, которая была просто погребена и похоронена. Потому что природа таки существует, если она рассматривается как цель сама по себе".
Виктор Иванович Данилов-Данильян - доктор экономических наук, профессор:
"Уважаемые коллеги, вы задумывались когда-нибудь о том, почему на Земле вот такая окружающая среда, какая она есть, а не какая-нибудь другая? Клянусь, что никто об этом и не задумывался даже. Между тем с физической точки зрения земная окружающая среда - это такое состояние, которое не является физически выделенным и физически устойчивым. Окружающая среда на Земле - результат жизнедеятельности биоты - систем живых организмов. И только биота является регулятором этой окружающей среды.
Знаете, сколько нужно лет для того, чтобы окружающая среда на Земле пришла к физически выделенному стационарному (или квазистационарному) состоянию, если разрушить биоту? Наверное, многие думают, что миллиарды лет? Десять тысяч лет! Это не астрономическая, это не геологическая, это историческая продолжительность. А что такое устойчивая окружающая среда? Это либо Марс, либо Венера. То, что мы находимся по серединке, вовсе не является фактором, обусловливающим стационарность той окружающей среды, которая сейчас существует. Это фактор, который обусловил возникновение жизни.
Разговор о том, что природа умерла, это, извините меня... Я просто не понимаю, как такое можно говорить. Территория России - 17 миллионов квадратных километров. Из них, по официальным международным стандартам, 9 миллионов, как минимум, считаются дикой природой, то есть практически не подвергшейся воздействию антропогенных факторов. А нам тут говорят, что биоценозов больше нет.
Есть технократы, которые по неведению так думают, что можно техническими способами заменить природные регуляторы окружающей среды. Нельзя! Если говорить о каких-то нормальных перспективах, то за то время, которое при продолжении действующих тенденций развития человека остается до полного уничтожения естественного регулятора окружающей среды, человек ничего не изобретет для того, чтобы этот регулятор заменить. Понятное утверждение? Вот после этого и рассуждайте, пожалуйста, какова роль науки".
Вадим Михайлович Межуев - доктор философских наук, Институт философии РАН:
"То, что современная наука разошлась с природой, лишив ее целевой причины, это очень хорошо показала нам Пиама Павловна Гайденко. Я поддерживаю ее пафос, хотя не совсем согласен с выводом. Это только, мне кажется, одна сторона проблемы, за которую мы платим, конечно, экологическим кризисом. Я, правда, не уверен в том, что решить эту проблему можно возвращением к натурфилософии. Тогда уж пойдем дальше, надо, может быть и к мифу возвращаться.
Другую проблему, не менее острую, а, может быть, более драматическую и более трагическую, я вижу в расхождении науки с культурой. Не только с природой, но и с культурой. Сегодня пути современной науки, причем во всем ее объеме - и гуманитарной, и естественной, и культуры - настолько разошлись, что ученые уже не имеют права претендовать на статус культурного человека. Я это берусь утверждать. Быть ученым и быть человеком, принадлежащим к какой-то культуре, сегодня это